РКРП-РПК >> "Трудовая Россия" >> N 406 >> Первая полоса
 

Вера КОММУНАРОВА
Я не погиб в Белом Доме

URL статьи: http://tr.rkrp-rpk.ru/get.php?4779



 
БЫСТРЫЙ ПОИСК:
 

 
В ЭТОМ НОМЕРЕ


 

"Я не погиб в горящем Белом Доме..."
А.Э. Крылов

20 лет... Так давно - и как будто вчера. Растревоженная Москва. Яркая светлая осень. Белёсый дым костров. Белоснежное - пока ещё - величественное здание позднесоветской постройки. Макашов в камуфляже и бронежилете, презрительным жестом сбросивший с балкона мэрии наземь буржуйское знамя. Вдохновенный Борис Гунько, читающий в мегафон свои стихи. Руцкой на балконе Дома Советов, клянущийся драться до конца - если даже все остальные прекратят борьбу, то он с горстью товарищей... Как говорили, он потом показывал победителям свой автомат в смазке: мол, видите, я ни разу из него не стрелял. Но это потом. А пока - толпа на площади перед зданием Верховного Совета. Поднятые головы, озарённые радостью лица. И флаги. Много наших красных флагов. Есть и патриотические, андреевские - белое полотнище, перечёркнутое косым синим крестом, есть и анахронические монархистские, чёрно-бело-желтые. Есть даже "демократические" триколоры - часть "бурдемов" (буржуазных демократов) не согласна с политикой Ельцина.

Мы не обманывались относительно классового характера происходивших событий. Это была, прежде всего, схватка между отрядами буржуазии. В наших руках - красные флаги, но над "Белым домом" всё тот же "дем-полосатый". Мы не обольщались ни на счёт засевших в этом красивом здании депутатов - они были в абсолютном большинстве буржуазные депутаты, ни на счёт попранной Ельциным Конституции - изуродованная бесчисленными поправками, она превратилась уже в настоящую буржуазную конституцию. Мы понимали: это не наша главная битва. Наша далеко впереди. Но остаться в стороне нельзя. Когда народ выходит на улицы, коммунисты должны быть вместе с ним.

В те дни я приходила на площадь Свободы практически каждый вечер после работы. Но из-за своей бронхиальной астмы и из-за старенькой и очень больной мамы не могла оставаться там в самое опасное время - ночью. И потому всегда чувствовала себя неловко перед теми, кто дежурил у Дома Советов круглосуточно. И сейчас хочу рассказать об одном из них. О моём замечательном товарище по партии и друге - Митрофане Колтовском.

Мы все в нашей Гагаринской парторганизации РКРП начала 90-х годов были большими друзьями. Мы - это костяк из 5-6 активных 25-40-летних коммунистов по убеждению, по разным причинам не вступавших в КПСС, а после буржуазного переворота вступивших в РКРП, и ещё несколько честных принципиальных ветеранов "старой советской" КПСС, не изменивших своим взглядам и тоже вступивших в РКРП. Мы не дожидались, как КПРФники-зюгановцы, когда буржуазный суд "оправдает" и разрешит компартию. Он и разрешил-то её, по моему убеждению, чтобы создать из КПРФ противовес "левакам" - ортодоксальным коммунистам РКРП и возглавляемой ею "Трудовой России". Наши организации набрали весьма значительную численность и авторитет благодаря своей смелости и активности. Регулярно проводили мощные акции протеста. Благодаря всему этому мы имеем право сказать: буржуазная контрреволюция не получила "всеобщего одобрямса". Голос протеста звучал громко и отчётливо. РКРП, "Трудовая Россия" и их соратники не могли спасти СССР, но они спасли честь советских коммунистов. "Бурдемы" у власти хорошо понимали, как важно ослабить новое комдвижение, расколов его изнутри. На роль троянского коня и предназначили свежеиспечённую КПРФ.

Именно тогда, зимой 1993 года, секретарём нашей парторганизации стал Митрофан Георгиевич Колтовской, 1958 года рождения, рабочий-строитель, бывший боевой офицер- афганец. Во время службы в Афганистане получил тяжелое ранение, едва выжил, от последствий ранения страдал всю оставшуюся жизнь. Когда Митрофан возглавил нашу парторганизацию, мы сразу, как говорится, "почувствовали разницу". Если и до того нагрузка у нас была приличная, то теперь пришлось "удвоить обороты". Помимо общегородских мероприятий, ещё и наши районные - выходы к заводам и к Академии Генштаба с листовками, газетами, с самодельными плакатами, пикеты по продаже газет у метро. При этом идейные противники нередко старались спровоцировать драку. В таких случаях Митрофан становился нашим главным защитником. Он был в настоящем смысле слова русский богатырь - среднего роста, но очень сильный, а, главное, храбрый, как лев. Один мог справиться с двумя, а то и тремя нападавшими, хотя в результате таких подвигов нам случалось провожать его до медпункта.

В сентябре 1993 года наш Митя (так мы сокращали имя Митрофан) серьёзно заболел: он запустил бронхит и чувствовал себя так плохо, что даже взял больничный лист, чего обычно не делал. Вот тут-то и подоспел пресловутый указ № 1400. Митя чертыхнулся: "Вот Ельцин гад! Даже поболеть не даст по-человечески. Я сейчас же иду к Дому Советов, а вы пока обзванивайте всех наших и сочувствующих". До глубокой ночи я "висела" на телефоне, а на другой день после работы поехала на площадь Свободы.

Кратчайший путь - от метро "Баррикадная", мимо высотки, мимо мусорных ящиков, на которых кто-то заботливо написал белой краской: "Ящик для Ельцина". Перед Домом Советов - множество людей, встречаю массу знакомых, но Мити среди них нет. Мне объясняют, что он среди охраны с другой стороны здания. Выступают ораторы, подчас несколько одновременно. Настроение у большинства хорошее: люди надеются, что для ельцинского режима происходящее - это начало конца; завтра армия перейдёт на сторону народа, и тогда... Левые коммунисты тоже обсуждают между собой, что же будет "тогда", победа буржуазных "национал-патриотов" приблизит или отдалит настоящую - социалистическую - революцию.

В последующие дни картина происходящего оставалась прежней, только тревоги становилось всё больше, а надежд на благополучный исход всё меньше. Армия в нашу поддержку не выступила, в Доме Советов отключили электричество, водопровод и канализацию. Вокруг нашей "освобождённой территории" - милицейский кордон, ОМОНовцы. Нас ещё пропускают, но идти приходится через строй омоновских "биороботов".

Наконец увидела Митрофана - с температурой и очень сильным кашлем. Выяснилось, что все прошедшие дни он круглосуточно находился на улице, красных в здание не пускали и не дали им оружия, которого там хватало. Он рас-спросил меня, как идёт агитация в городе: мы по утрам делали выходы к проходным заводов с плакатами, призывавшими на защиту Дома Советов. Я сказала, что реакция рабочих не радует, говорят: "Что хорошего нам сделали эти депутаты, чтобы их защищать?" Митя напомнил про намеченный пикет в переходе метро. Узнав, что пикет в такое тревожное время намечается чисто "женским", решил: "Я приду, подстрахую. Отпрошусь на один вечер".

И надо же было такому случиться, что именно в день нашего пикета 28 сентября, когда Митрофан впервые и всего на несколько часов вышел с территории Дома Советов, ельцинисты замкнули кольцо блокады. Теперь движение стало односторонним: из оцепления людей выпускали, а в осаждённый лагерь никого не впускали. И Митрофан оказался снаружи! Чего он только ни делал, чтобы опять проникнуть внутрь: уговаривал пропустить - безуспешно; заняв где-то денег, хотел дать взятку - "облом"; пытался пробраться по крышам соседних домов - опять неудача. Рыча от бешенства, наш лев безуспешно рвался обратно в клетку. Другие, кто остался снаружи, думали о том, как оказать осаждённым помощь хотя бы продуктами и медикаментами. 29 сентября вечером, в темноте, под проливным дождём собравшаяся толпа пыталась прорваться к осаждённым. Я оказалась на возвышении и видела, как волнуется море голов внизу, и как Красное знамя движется то под напором толпы - к Дому Советов, то под напором ОМОНа - обратно. Где-то там, в первых рядах, пробивался и наш Митрофан. Но тогда попытка не удалась.

На 3-е октября было назначено Народное вече - большой митинг на Октябрьской площади. Накануне Митя меня предупредил: "Завтра идите в середине или в конце колонны, в "голову" не лезьте и наших женщин удержите. Есть ситуации, когда женщина с плакатом стоит мужчины с автоматом, но завтра - не тот случай". Когда я с двумя нашими активистками вышла из станции метро "Октябрьская-кольцевая", то первое, что мы увидели, - цепь биороботов с оловянными глазами, преграждавшая толпе путь на площадь. А толпа была огромная. Я не верила своим глазам: откуда здесь взялось столько молодых крепких 30-40-летних мужчин? А толпа тем временем пришла в движение - сначала медленно, потом всё быстрее она покатилась вперёд на площадь, мимо памятника Ленину в сторону Крымского моста. Где-то там, впереди, был наш Митрофан. На середине моста движение замедлилось, раздались какие-то хлопки, мелькнули вспышки. После небольшой заминки - снова вперёд. Стало ясно, что цепь ОМОНА прорвана. Прошли!!!

Видим покореженные грузовики, мелкие осколки стекла, лужи воды и... крови. Вот вдали показалось здание мэрии - бывший наш СЭВ, "дом-книга". Что там происходит? Несколько человек в камуфляже перебежали дорогу, раздались выстрелы. Мы забежали в какой-то подъезд, поднялись на второй этаж. Неужели восстание захлебнулось? Прошло минут десять. Снаружи - тишина. Всё кончено? Дверь подъезда открылась, вошёл мужчина. "Что там?" Он улыбнулся: "Ельцин - капут!"

Как мы бежали - нет, летели, не чуя под собой ног, - вперёд, к мэрии! И успели вовремя, чтобы вживую увидеть этот потрясающий момент - Макашов сорвал и бросил наземь знамя буржуазного государства. Народ вокруг ликовал. Но вот появились автобусы, в них стали садиться мужчины. Кто-то сказал, что они едут в Останкино. У Дома Советов счастливые люди. Обнимаются, поздравляют друг друга с победой. У многих в руках своеобразные букетики из перевязанных лентами кусочков "спирали Бруно" - самого варварского вида колючей проволоки (кстати, запрещённого к использованию в "цивилизованном мире"), которой ельцинисты не постеснялись обмотать блокированный лагерь. Ищем Митрофана, спрашиваем о нём.

А с балкона Дома Советов пока что сообщали оптимистические новости: идёт штурм ненавистного гнезда телеобмана, скоро на весь мир зазвучит правда о победе патриотического восстания... наши взяли первый этаж... взяли второй... Наступил поздний вечер. Очень скоро стало ясно, что до победы далеко. Пока ещё не работала первая программа телевидения, у меня оставалась надежда. Но когда телевещание восстановили, она исчезла. Глубокой ночью зазвонил телефон. Я сняла трубку, и, не веря себе, услышала голос Мити: "Вера, у меня просьба. Дела плохие. Приготовьтесь. Все списки сочувствующих уничтожьте. У меня личная просьба. Найдите немного денег для моей мамы. На первое время. И возьмите у неё мой больничный лист, отвезите на работу в наше СУ. Отдайте Васе, он знает, что надо сделать". Я поняла: он прощается. "Митя! Я знаю, вы будете драться до конца. И всё же... Если будет хоть малейшая возможность... Это ещё не наш "последний и решительный", наш ещё впереди!" В трубке раздались гудки.

Всю ночь я сортировала бумаги, уничтожила все дубликаты списков товарищей. Утром забежала к Митиной ма-ме за больничным и поехала искать Митино СУ. Нашла без труда, вызвала Васю, отдала ему бумаги. Вдалеке тяжело ухала канонада - танковые орудия били по Дому Советов. Мы с Васей посмотрели друг на друга. "Да... Его уж, наверное, нет в живых", - сказал Вася. Я говорить не могла.

В семь утра проснулся телефон. Позвонил наш товарищ Карен: "Как ваши дела? Помощь нужна? Через полчаса буду у вас". Я вручила ему два пакета с конфетти из разорванных бумаг. "Хорошо, я выброшу это где-нибудь подальше", - сказал он и ушёл. А через какое-то время раздался звонок в дверь - резкий, настойчивый. Мы с мамой переглянулись. Я выбежала в прихожую и увидела сразу двоих: Карена всё с теми же пакетами, которые он не успел выбросить, и... Митю! Да, это был Митрофан, живой и, похоже, невредимый, хотя от усталости и голода едва держался на ногах. "Митя! Сядьте скорее! Что вам дать? Воды? Хлеба?" "Не надо. Дайте бумагу и карандаш" - прохрипел Митрофан. И начал рисовать: "Вот здесь - Дом Советов. Здесь, напротив, была наша баррикада. Вот так - между нею и Домом Советов - встала БТРка. А мы с Володей... У нас не было оружия! Эти гады - буржуйские командиры - не дали нам оружия! У нас одна дубинка на двоих, которую мы отняли у мента. Пробиться к Дому Советов было невозможно, оставалось погибнуть на месте или уйти. Погибать без пользы было просто глупо". Тут только до меня дошло: он оправдывается за то, что остался жив!

Ельцин на две недели объявил чрезвычайное положение; действовал комендантский час, запрещена деятельность оппозиционных партий. Именно в те дни буржуи отняли у нас Музей Ленина. Но страшнее всего были людские потери. В то, что погибло всего полторы сотни, никто не верил, называли различные цифры - от полутора до пяти тысяч расстрелянных и сожжённых. Переворот имел характер компрадорско-фашистский.

Октябрьские дни 1993 года навсегда отняли у "бурдемов" моральное право даже заикаться о "жестокости сталинистов" и нарушениях прав человека в СССР. Александр Иванович Герцен, вспоминая 26 июня 1848 года, день после подавления восстания парижских рабочих, когда он услышал вдали залпы и понял - это победители расстреливают пленных инсургентов, воскликнул: "За такие минуты ненавидят десять лет, мстят всю жизнь. Горе тем, кто прощает такие минуты!" Мы помним. Мы не простили.

Митрофан Георгиевич Колтовской не погиб в горящем Доме Советов и не был расстрелян на Краснопресненском стадионе. По счастливой случайности он остался жив, хотя не щадил себя, боролся до последней возможности. Он исполнил свой долг до конца. Он тоже был героем, и его имя не должно быть забыто.

 
 

© РКРП-РПК, 2003. Создание и поддержка - А. Батов. Написать в редакцию. Перепечатка в любых СМИ допускается при условии ссылки на "Трудовую Россию".